Весна 1943-го. Война, кажется, впиталась в самую землю. Воздух пахнет гарью, сырой почвой и чем-то горьким, незнакомым. Флёра, худой и угловатый, больше похожий на тень, чем на парня, бредёт по краю бывших окопов. Под ногами хрустят осколки, скрипит железо. Взгляд цепляется за груду искореженного металла: колючка, почерневшие ленты от пулемёта, каски с рваными дырами.
Руки сами нащупывают в груде что-то длинное, тяжёлое. Карабин. Деревянная ложа обгорела с одного бока, металл покрыт рыжей коркой, но механизм на ощупь цел. Он выдёргивает его, отряхивая комья холодной земли. Оружие лежит в ладонях непривычной тяжестью, обещанием и опасностью одновременно.
Решение приходит не как озарение, а как единственный оставшийся путь. Дороги к своим отрезаны, дом — пепелище. Остаётся только лес, густой, тёмный, живой. Там, говорят, свои. Партизаны.
Флёра скидывает на карабин обрывок мешковины, прячет его под потертый пиджак. Ещё раз окидывает взглядом это место — тихое теперь, но пропитанное войной. Разворачивается и уходит под скупые лучи весеннего солнца, шагая от опушки в глубь чащи. Каждый шаг — прочь от прошлого. Каждый шаг — навстречу неизвестному, но своему. Лес принимает его, смыкая за спиной ветви, будто и не было тут никого. Только ветер шелестит прошлогодней листвой, да вдалеке, очень далеко, глухо ухает орудие.
