1932-й. Братья Смок и Стэк снова в городе своего детства, затерянном среди рукавов Миссисипи. Они ушли отсюда давно. Война в Европе забрала их в окопы, а после — ветер загнал в Чикаго, где жизнь строилась по иным, жестоким законам. Теперь они вернулись, не мальчишки, а мужчины с тяжелым взглядом и деньгами, добытыми вдали от дома.
Их цель проста и сложна одновременно. На окраине, у самого края плантации, стоит клочок земли с полуразвалившимися сараями. Хозяин — местный, известный своими взглядами, не жалующий ни черных, ни тех, кто с ними якшается. Братья нашли его, поговорили без лишних слов. Деньги перешли из рук в руки. Теперь это их территория.
Они задумали не просто бар. Место, где после долгого дня под палящим солнцем мог собраться народ с полей, отдохнуть, послушать музыку. Ту самую, что рождается здесь, в самой гуще жизни, полной боли и надежды. Стройка кипела несколько недель. Из ветхих досок выросло нечто прочное, с широкими окнами, длинной стойкой и местом для выступлений.
Вечер открытия. Воздух густ от запаха свежей краски, табачного дыма и ожидания. Народу набилось битком. И вот на сцену выходит он — сын местного пастора, парень, которого близнецы помнили еще тщедушным подростком. Много лет назад они вручили ему гитару, старую, потертую, со сломанной струной. Теперь в его руках был другой инструмент, но пальцы помнили все.
Он не спешит. Пристраивается на табурете, поправляет инструмент. Первый аккорд — низкий, протяжный, будто стон земли. Потом второй. И вот уже полилась мелодия, чистая, пронзительная, настоящий дельта-блюз. В ней слышалась и тоска по реке, и горечь неволи, и тихая, непобедимая сила. Зал замер. Даже самые шумные притихли, слушая эту исповедь под звуки струн.
А снаружи, в густых сумерках, стоял еще один слушатель. Он появился здесь неизвестно откуда, привлеченный необычной энергетикой места, этим сгустком человеческих страстей. Ирландец по крови, он странствовал по свету долго, слишком долго. Ему доводилось слышать много музыки — от пастушьих наигрышей в горах до оперных арий в столичных театрах. Но это… это было иным. В этих грубых, искренних нотах бился пульс самой жизни, горячей и скоротечной. То, чего ему так не хватало.
Он стоял, невидимый в тени, вслушиваясь в каждый перебор, в каждый хриплый вздох певца. Музыка бармена не просто привлекла его внимание. Она пробудила что-то давно забытое, глухое воспоминание о том времени, когда он сам был живым, а мир — полным красок. И он понял, что не уйдет отсюда так скоро. Эта музыка, это место, эти люди — теперь часть его долгого, бесконечного пути. История только начиналась.
